Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

В Росгвардии назвали справедливым жесткий приговор за твит о детях силовиков

В Росгвардии одобрили жесткий приговор блогеру Владиславу Синице, который был осужден на 5 лет колонии общего режима за пост в Twitter о деанонимизации детей силовиков. Официальный представитель силового ведомства Валерий Грибакин заявил телеграм-каналу «Подъем», что приговор соответствует содеянному.

«Мы считаем, что приговор справедливый, поскольку угрозы в адрес детей сотрудников, которые звучали у блогера, это серьезная вещь. И, на мой взгляд, наказание соответствует тому поступку, который он совершил», — сказал Грибакин.


Ранее Пресненский районный суд Москвы признал Синицу виновным в экстремизме. По версии следствия, 30-летний житель Люберец под псевдонимом Макс Стеклов опубликовал в Twitter сообщение, в котором «фактически призвал к насильственным действиям в отношении детей правоохранителей».

«Медиазона» ранее приводила выдержки из материалов дела. Синица, в частности, в одном из комментариев написал следующее: «Посмотрят на милые счастливые семейные фото, изучат геолокацию, а дальше ребенок доблестного защитника правопорядка просто однажды не приходит из школы. Вместо ребенка по почте приходит компакт-диск со снафф-видео. Вы как будто первый день на свете живете, задавая такие вопросы!)».

В качестве свидетелей выступили сотрудники Росгвардии, которые работали на протестных акциях в Москве и видели указанный твит. С их слов, пост блогера принес им моральные страдания и заставил опасаться за жизнь детей.

Известно, что защита блогера намерена обжаловать решение суда.

znak.com

Воспитатель детского сада провела агитацию за депутата от «Единой России» на родительском собрании

Воспитатель детского сада «Олененок», относящегося к школе № 117 в Ломоносовском районе Москвы, устроила агитацию за директора учреждения, участвующую в выборах в муниципальные депутаты от «Единой России». Об этом рассказала местная жительница Татьяна Калинина в группе «Ломоносовский район и окрестности» в фейсбуке.

«Я приглашаю всех проявить свою гражданскую позицию. Сейчас я буду прежде всего говорить о нашем директоре Бабуриной Ирине Алексеевне, которая уже не один, не два, не три, не пять лет является нашим депутатом Ломоносовского района и решает очень много проблем», — сказала родителям старший воспитатель Олеся Сонюшкина.


Воспитательница подчеркнула востребованность школы, которую возглавляет Бабурина среди жителей Ломоносовского района. «Очередь в нашу школу, слава Богу, не имеет границ, это громко сказано, но она очень востребована. Поэтому мы сами, конечно, будем голосовать за нашего директора Бабурину Ирину Алексеевну и за ту команду, которая пойдет вместе с ней», — сказала Сонюшкина.

Калинина возмутилась тем, что педагог занималась политической агитацией в образовательном учреждении. Она отметила, что в группе фейсбука заблокировали пользователя, который жаловался на кандидатов, агитирующих по подъездам.

«Есть кандидаты, которым не надо прилагать никаких усилий. Соседи, это не шутки! Это нарушение прежде всего закона „Об образовании“. Школа и детсад не место для предвыборной агитации! К 117-й школе относятся пять школьных зданий и около десятка детсадов. Как Вам масштаб?», — пишет Калинина.

Местная жительница пообещала обратиться с соответствующей жалобой в территориальную избирательную комиссию.

openrussia.org

Убившую ребенка в Москве няню отправили на принудительное лечение

Хорошевский суд Москвы освободил от ответственности гражданку Узбекистана Гюльчехру Бобокулову, которую обвиняют в убийстве ребенка в Москве в феврале, сообщает «Интерфакс». Ее отправят на принудительное лечение.

Бобокулову признали виновной в убийстве малолетнего, уничтожении имущества путем поджога и заведомо ложном сообщении о взрыве. Суд признал, что она совершила преступление «в состоянии невменяемости».


Бобокулову отправят на принудительное лечение в стационар специализированного медицинского учреждения, сказала судья во время оглашения приговора.

Ранее Бобокуловой диагностировали шизофрению. Правоохранительные органы Узбекистана сообщали, что на родине она неоднократно проходила лечение.

По версии следствия, утром 29 февраля Бобокулова убила четырехлетнюю девочку, которая была ее воспитанницей. После этого она подожгла квартиру своих работодателей и ушла. Женщину задержали около станции метро «Октябрьское поле». В это время она держала в руках голову ребенка, называла себя террористкой и угрожала устроить взрыв.

Сама подсудимая сказала, что убила ребенка «осознавая, что потерпевшая находится в заведомо беспомощном состоянии». У девочки был детский церебральный паралич.

Накануне прокуратура попросила суд освободить Бобокулову от уголовной отвественности и направить ее на психиатрическое лечение.

tvrain.ru

Омбудсмен отказалась заниматься делом осужденной за репост воспитательницы

Курганский детский омбудсмен Алена Лопатина заявила, что не будет брать под свой контроль историю с воспитательницей садика, которой дали срок за репост видео с издевательствами над ребенком. Об этом она сказала радиостанции «Говорит Москва».

По словам уполномоченного, своими действиями женщина сама нарушила права ребенка. «Я не знаю, что она хотела, но суд принял решение, и обсуждать его я, безусловно, не намерена. Во-вторых, моя задача — защищать права детей, а не тех, кто нарушает эти права (...). На каком основании я должна следить за ее судьбой?» — отметила Лопатина.


Она подчеркнула, что ролик с издевательствами давно удален из интернета.

По информации «Четвертого канала», 8 ноября Катайский районный суд Курганской области приговорил жительницу Екатеринбурга Евгению Чудновец к шести месяцам заключения за сделанный год назад репост во «ВКонтакте». В сообщении содержалась ссылка на видео, на котором снят со спины голый ребенок в туалете в детском лагере в Катайске. «Не оглашая подробностей, заметим: у просматривающих этот ролик должно складываться впечатление, что разделся мальчик не по своей воле. Более того, над ним издевались вожатые, которые снимали свои развлечения», — отмечает «Новый день».

В интернет видео попало после того, как его автор потерял телефон, на котором была запись. Ролик опубликовал пользователь с вымышленным именем (его уголовное преследование не коснулось). Чудновец, у которой трехлетний сын, признали виновной в распространении детской порнографии. По словам осужденной, репостом она хотела привлечь внимание к произошедшему.

За издевательство над ребенком и съемку этого процесса Катайский суд ранее приговорил вожатых к шести и трем годам соответственно. Для Чудновец прокурор просил пять лет лишения свободы.

lenta.ru

Найдено тело одного из трех детей, унесенных во время купания рекой Катунь

Тело девятилетнего мальчика, унесенного 13 июля вместе с девочками-близнецами рекой Катунь во время купания без присмотра взрослых, найдено около населенного пункта Усть-Муны в Майминском районе в Республике Алтай, сообщает ГУ МЧС РФ по региону.

"23 июля в Майминском районе Республике Алтай около населенного пункта Усть-Муны обнаружено тело мальчика. При опознании обнаружено, что ребенок - один из пропавших без вести детей в селе Аюла", - сказано в сообщении.

Поиски двух девочек продолжаются. Обследование береговой линии, как на суше, так и на воде, ведется, в том числе, с помощью беспилотного летательного аппарата.

В настоящее время пешие группы продолжают обследование правого и левого берегов реки Катунь от населенного пункта Аскат до села Манжерок. Осмотрено уже 583 км береговой линии и 424 км акватории реки, говорится в сообщении.

Как сообщалось, две 10-летние девочки-близнецы и 9-летний мальчик в сопровождении бабушки прибыли из Алтайского края в гости к родственникам в село Аюла Чемальского района Республики Алтай.

13 июля дети без присмотра взрослых гуляли по берегу реки Аюла в месте ее слиянии с Катунью. Позже сверстники увидели, как детей унесло течением. Возбуждено уголовное дело по ч.3 ст.109 УК РФ ("Причинение смерти по неосторожности двум и более лицам").

newsru.com

Дети "врагов народа": день рождения за колючей проволокой

0,,17867757_303,00Немецкий писатель Александр Латоцки родился в лагере для интернированных в Восточной Германии, куда по ложному обвинению попала его мать. Он стал инициатором создания выставки о детях со схожей судьбой.

Первых двух лет своей жизни родившийся в 1948 году немецкий писатель Александр Латоцки (Alexander Latotzky), конечно, не помнит. Он провел их со своей матерью в советских лагерях для интернированных в Восточной Германии, куда женщина попала по ложному обвинению в шпионаже. Его воспоминания начинаются с детдома, где он находился следующие семь лет.


Инициатор создания передвижной выставки "Детство за колючей проволокой", до конца октября открытой в мемориальном комплексе "Заксенхаузен", поговорил с корреспондентом DW о судьбах рожденных в специальных лагерях и тюрьмах в Восточной Германии детей.

Любовь в одиночной камере

С 1945 по 1950 год более 122 тысяч немцев были отправлены в спецлагеря, в качестве которых советские власти в оккупированной после войны Германии использовали бывшие нацистские концентрационные лагеря - Бухенвальд, Заксенхаузен, Баутцен, Торгау... Большинство заключенных считались нацистскими преступниками, коими многие, конечно, и являлись. Но были там и невиновные, как мать Александра Латоцки, приговоренная к 15 годам лишения свободы по обвинению в шпионаже. Позже она, как и три четверти других подавших заявления о реабилитации, была признана жертвой политического преследования.

В лагере 21-летняя Урсула Хофман (Ursula Hofmann) влюбилась в охранника - русского парня такого же возраста, как и она сама. "За нарушение режима ее то и дело сажали в одиночную камеру. И это было лучшее, что могло произойти в тех обстоятельствах. Там мой отец мог ее навещать", - рассказывает ныне 66-летний писатель. Девушка забеременела, но за день до появления ребенка на свет "за связь с немкой" ее возлюбленного отправили в лагерь в СССР - теперь уже в качестве заключенного.

Учета количества детей в специальных лагерях и тюрьмах не велось. О рождении ребенка могли поставить разве что отметку в личном деле матери, иногда даже без указания его имени и пола. Но и это делалось не всегда. Впрочем, известно, например, что на момент расформирования лагеря в Заксенхаузене в 1950 году там находилось 42 ребенка.

У недоедавших, часто больных женщин не хватало молока. Они отдавали малюткам последнюю еду, шили для них одежду и пеленки из вещей умерших заключенных. С конца 1948 года ситуация несколько улучшилась: на детей также стали выделять продукты. Их дневной рацион равнялся половине взрослого. Тем не менее, в таких условиях многие заболевали туберкулезом, тифом, дифтерией. Тех детей, которым все же удавалось выжить, через какое-то время отправляли в гэдээровские детдома, чтобы воспитать в "духе социализма". Официально они числились сиротами.

Время, о котором не хочется вспоминать

Именно с детского дома начинаются воспоминания Александра Латоцки. Ни одного хорошего, по его словам, среди них нет. "Нам постоянно говорили, что мы находимся там, потому что наши родители совершили что-то очень плохое. Из-за этого мы начинали их стыдиться, - делится он. - Скажем, нас не принимали в пионеры. А ведь что могло быть важнее для ребенка в ГДР? Конечно, я злился: моя мама что-то сделала, а я не могу стать пионером!"

Не удивительно, что когда досрочно вышедшая на свободу женщина, наконец, сумела забрать к себе уже девятилетнего сына, она была для него совершенно чужой. Он обращался к матери на "Вы", как и ко всем другим взрослым, а она в ответ только плакала.

Первые дни дома, в Западном Берлине, были для мальчика крайне тяжелыми. "Раньше я спал в помещениях, где было много людей: кто-то кашлял, кто-то сопел. И вдруг я был один в комнате, в полной тишине! Меня постоянно охватывала паника", - вспоминает Александр Латоцки. Кстати, так, полным именем, называть его стали именно тогда. И в лагере, и в детском доме к нему обращались исключительно как к Саше. "Но в тот момент я почему-то решил, что теперь я - другой человек: не Саша, а Александр. Я начал новую жизнь", - рассказывает он.

Ему и его матери это действительно удалось. В отличие от многих, кто так и не сумел найти общий язык с родными после долгой разлуки. "Бывало, что 10-летний ребенок переезжал к матери, а в 13 лет уходил из дома. И они никогда больше не общались", - приводит пример берлинский писатель.

Недосказанная история

Узнал о месте своего рождения мальчик между делом, при оформлении документов. "Мне было 10-11 лет, меня это не слишком интересовало. Годам к 17-ти я начал понимать, что все это значит. Но моя мать была к тому времени очень больна и вскоре умерла. Так что толком на эту тему мы так никогда и не поговорили", - рассказывает Латоцки.

3 октября 1990 года, после падения Берлинской стены, когда многие немцы ехали отмечать воссоединение Германии к Бранденбургским воротам, вместе с женой и детьми мужчина отправился в мемориальный комплекс, созданный на месте бывшего лагеря Заксенхаузен. Именно оттуда Урсулу Хофман вместе с маленьким сыном, а также другими женщинами когда-то отправили в Хоэнек - "самую страшную женскую тюрьму ГДР". Стоя у лагерных стен, Александр Латоцки расплакался от нахлынувших воспоминаний.

С тех пор он начал вплотную заниматься историей своего рождения, помогая и другим людям узнавать детали их непростого прошлого. На данный момент он нашел информацию почти о ста детях со схожей судьбой. "Меня поражает, через что прошли женщины, чтобы произвести нас на свет. Смертность в Заксенхаузене после 1945 года была такой же, как и до этого, когда там был нацистский концлагерь. При этом уже не было газовых камер или чего-то подобного. И если в таких обстоятельствах большинство детей сумело выжить, то лишь благодаря усилиям их матерей. И мы должны помнить об этом", - убежден он.

dw.de

Заместитель главреда "Новой газеты" Виталий Ярошевский. «Меня и мать расстреляли»

68268491_grazhdanskayaДетские сочинения, написанные 90 лет назад: о жизни, о себе и о Гражданской войне, которая началась в России 95 лет назад

«Помню Владимирский собор в Киеве и в нем тридцать гробов, и каждый гроб был занят или гимназистом, или юнкером. Помню крик дамы в том же соборе, когда она в кровавой каше мяса и костей по случайно найденному ею крестику узнала сына».

Это из книги «Дети эмиграции», изданной в Праге в 1925 году. Педагогическим бюро по делам средней и низшей русской школы за границей. По форме — сборник ученических сочинений. По сути — страшная летопись «окаянных дней» России.

Читая эту невыдуманную, лишенную пафоса книгу и испытывая отчаяние, я вспомнил отрывок из «Доктора Живаго» Бориса Пастернака, имеющий, на мой взгляд, прямое отношение к последующему рассказу. «Они приближались и были уже близко. Доктор хорошо их видел, каждого в лицо. Это были мальчики и юноши из невоенных слоев столичного общества и люди более пожилые, мобилизованные из запаса. Но тон задавали первые, молодежь, студенты, первокурсники и гимназисты-восьмиклассники, недавно записавшиеся в добровольцы.


Доктор не знал никого из них, но лица половины казались ему привычными, виденными, знакомыми. Они напоминали ему былых школьных товарищей. Может статься, это были их младшие братья?..

Служение долгу, как они его понимали, одушевляло их восторженным молодечеством, ненужным, вызывающим. Они шли рассыпным, редким строем, выпрямившись во весь рост, превосходя выправкой кадровых гвардейцев, и, бравируя опасностью, не прибегали к перебежке и залеганию на поле… Пули партизан почти поголовно выкашивали их.

…Доктор лежал без оружия в траве и наблюдал за ходом боя. Все его сочувствие было на стороне героически гибнувших детей. Он от души желал им удачи. Это были отпрыски семейств, вероятно, близких ему по духу, его воспитания, его нравственного склада, его понятий».

+ + +

6500 страниц

Все началось 23 декабря 1923 года в русской гимназии в чешском городе Моравска-Тршебова. Это было знаменитое учебное заведение, крупнейшее среди российских эмигрантских школ. В канун католического Рождества совершенно неожиданно для учащихся и педагогов были отменены два смежных урока. Изменение в школьное расписание внес сам директор гимназии А.П. Петров. Детям было предложено: в свободной форме, не ограничиваясь в размерах, без учительской опеки написать сочинение на тему «Мои воспоминания с 1917 года по день поступления в гимназию». Потом эти «человеческие документы» были изданы отдельной книжкой. «Я не знаю, что может сравниться с детскими сочинениями в их простодушных описаниях событий последнего времени, — писал в предисловии к изданию председатель Пражского педагогического бюро профессор В.В. Зеньковский. — Не знаю, где отразились эти события глубже и ярче, чем в кратких, порой неумелых, но всегда правдивых и непосредственных записях детей? Погружаясь в эти записи, мы прикасаемся к самой жизни, как бы схваченной в ряде снимков, мы глядим во всю ея жуткую глубину…»

Пражские педагоги предложили подобную тему слушателям русских эмигрантских гимназий в других странах. Откликнулись многие: в Турции, Болгарии, Югославии и самой Чехословакии. К 1 марта 1925 года в Прагу были доставлены 2400 сочинений. 6500 страниц, исписанных ученической рукой.

В большинстве родители детей — представители средней городской интеллигенции. Географически — почти вся Россия. Отправные точки эмиграции — Одесса, Новороссийск, Крым, Архангельск, Владивосток. Многие дети покинули Родину с учебными заведениями без родителей. Меньшая часть эмигрировала после Гражданской войны, пережив голод 1921 года. Вчитайтесь в эти строки: «…Там начали есть человеческое мясо, и часто бывали случаи, что на улицах устраивали капканы, ловили людей, делали из них кушанья и продавали на базарах». Выведено детской рукой.

+ + +

«Красные банты, растерзанный вид…»

Отдельно — о сочинениях кадетов. Их свидетельства бесконечны, их исповеди глубоко трагичны. Кадетские корпуса находились далеко не во всех даже губернских центрах. Родители привозили детей на учебу издалека. Взгляните на события того времени из окон кадетского училища: 1917 год, отречение Государя, недоумение, непонимание происходящего, Октябрьский переворот, обстрел корпуса из орудий и взятие его штурмом, нежелание детей снять погоны… Расстрелы, пытки, казни, невзирая на возраст…

«Расформировали наш корпус, распылили его по всяким приютам. Там нас, кадетов, всячески притесняли, за малейшее ругали, выгоняли на все четыре стороны. Многие из выгнанных гибли…» «Встретил меня полковник, и я отдал ему честь. Он сказал: «Я старый полковник, был храбрый, говорю Вам по совести, чтобы Вы сняли погоны, не рискуйте своей жизнью… кадеты нужны».

Первые воспоминания детей о революции. Февраль…

«Директор вынул из кармана телеграмму и начал медленно читать. Наступила гробовая тишина: Николай Второй отрекся от престола», — чуть слышно прочитал он. И тут не выдержал старик, слезы, одна за другой, слезы солдата, покатились из его глаз… Что теперь будет? Разошлись по классам, сели за парты, тихо, чинно. Было такое впечатление, что в доме покойник. В наших детских головках никак не могла совместиться мысль, что у нас теперь не будет Государя». И еще: «После отречения Государя вся моя дальнейшая жизнь показалась мне серой и бесцельной…»

Сильно сомневаюсь, что наши правители, архитекторы нашего счастья, бывшие и настоящие, дождутся подобных признаний от наших детей.

Чтобы мы поняли, чего мы лишились, приведу еще один отрывок из школьного сочинения:

«Нас заставили присягать Временному правительству, но я отказался. Был целый скандал. Меня спросили, отчего я не хочу присягать. Я ответил, что я присягал Государю, которого я знал, а теперь меня заставляют присягать людям, которых я не знаю. Он (директор) прочел мне нотацию, пожал руку и сказал: «Я Вас уважаю».

Октябрь. Первые дни… «Солдаты, тонувшие в цистернах со спиртом, митинги, семечки, красные банты, растерзанный вид».

«Вечером большевики поставили против нашего корпуса орудия и начали обстреливать училище. Наше отделение собралось в классе, мы отгородили дальний угол классными досками, думая, что они нас защитят. Чтобы время быстрее шло, мы рассказывали различные истории, все старались казаться спокойными. Некоторым это не удавалось, и они, спрятавшись по углам, чтобы никто не видел, плакали».

«Когда нас привезли в крепость и поставили в ряд для присяги большевикам, подошедший ко мне матрос спросил, сколько мне лет? Я сказал: девять, на что он выругался по-матросски и ударил меня своим кулаком в лицо. Что было потом, я не помню, т.к. после удара я лишился чувств. Очнулся я тогда, когда юнкера выходили из ворот. Я растерялся и хотел заплакать. На том месте, где стояли юнкера, лежали убитые, и какой-то рабочий стаскивал сапоги. Я без оглядки бросился бежать к воротам, где меня еще в спину ударили прикладом».

Альбатросы революции… Часто они вторгаются в воспоминания детей-эмигрантов, не вызывая в их душах ничего, кроме ужаса, ненависти и презрения.

«Я начинала чувствовать ненависть к большевикам, а особенно к матросам, этим наглым лицам с открытыми шеями и звериным взглядом».

«Это были гады, пропитанные кровью, которые ничего не знали человеческого».

Истязали и казнили детей: «По каналам вылавливали посиневшие и распухшие маленькие трупы кадетов».

+ + +

«Кровь на мостовой лизали собаки»

Вчитываюсь в анонимные строчки сочинений, а вижу скорбные складки на детских лицах: «Чувствовать, что у себя на родине ты чужой, — это хуже всего на свете». Тяжелые и трогательные сцены расставания детей с родителями. Больше — с мамами (отцы воевали). В детских признаниях слышится «Прощание славянки».

«Помню также в самую последнюю минуту, уже со всех ног бросившись бежать к корпусу, я вдруг вернулся и отдал матери часы-браслет, оставшиеся мне от отца. Еще несколько раз поцеловав мать, я побежал к помещению, чтобы где-нибудь в уголке пережить свое горе».

Несправедлив и долог был этот путь. Псковский корпус уходил через Казань, Омск, Владивосток. А потом — Шанхай, Цейлон, Порт-Саид… Московский корпус эвакуировался через Полтаву, Владикавказ, Мцхети, Батум, Феодосию. И псковичей, и москвичей приютила Югославия. Неприкаянные скитальцы, маленькие перелетные птицы. На юг…

Донской корпус отступал из Новочеркасска через Кущевку в Новороссийск. «Большевики были в 40 верстах. Мы, младшие кадеты, были возбуждены. У многих был замысел бежать на фронт. День 22 декабря склонялся к вечеру, когда нам объявили, что в 8 часов корпус выступает из города. За полчаса до отхода был отслужен напутственный молебен. И сейчас я ярко представляю себе нашу маленькую, уютную кадетскую церковь, в полумраке которой в последний раз молятся кадеты. После молебна была подана команда выстроиться в сотни, где сотенный командир сказал несколько слов… У командира, который смотрел на кадетов-мальчиков, стоявших с понуренными головами, блеснули на глазах слезы. Видно было, что он искренно жалел нас. Наконец мы, перекрестившись на кадетскую сотенную икону, подобравши свои сумочки, тихо стали выходить из корпуса. Это шествие напоминало похоронную процессию. Все молчали…»

«Особенно жаль было смотреть на малышей, среди которых попадались 8-ми и 9-ти лет… Завернутые в огромные шинели, с натертыми до крови ногами… Кадеты помогали друг другу и шли, шли и шли».

А за ними шла война, катилось «Красное колесо»… «Из России, как из дырявой бочки, все более и более приливало красных. Помню выкрик одной старухи по их адресу: «У, проклятые! Ишь понацепили красного тряпья, так и Россию кровью зальете, как себя бантами разукрасили». И оно так и вышло». «Россию посетил голод, мор и болезни, она сделалась худою, бедною, оборванною нищенкою, и многие покинули ее со слезами на глазах. Бежали от нея и богатые, и бедные».

Читая сочинения мальчиков и девочек, не могу избавиться от ощущения, что морок революции преследовал их потом всю жизнь. И что надо пережить, чтобы подняться до такого вот обобщения:

«Человечество не понимает, может быть, не может, может быть, не хочет понять кровавую драму, разыгранную на родине. Если бы оно перенесло хоть частицу того, что переиспытал и перечувствовал каждый русский, то на стоны, на призывы тех, кто остался в тисках палачей, ответило бы дружным криком против нечеловеческих страданий несчастных людей». И в подтверждение этих слов такая цитата: «Меня и мать расстреляли, но, к счастью, и я, и мама оказались только раненными…»

Судьбы детей… Похожих нет, только война была на всех одна. И беда тоже. Искал в этих сочинениях и не нашел: беззаботности, смеха, упоминаний об играх и игрушках, воспоминаний о первой любви — всего, что делает человека человеком и в юном возрасте. Кровь, смерть, штык, пуля, застенки, пытки, вражда, ярость… Этого — в избытке. «Началась война, и игрушки были навсегда забыты, навсегда, потому что я никогда уже больше не брал их в руки».

Скитания, голод, обыски, аресты… «И потянулись страшные памятные дни. По ночам, лежа в постели, жутко прислушиваешься в тишине. Вот слышен шум автомобиля. И сердце сжимается и бьется, как пойманная птичка. Этот автомобиль несет смерть… Так погиб дядя, так погибло много из моих родных и знакомых». Спросите себя: когда «с нами случился» 1937 год? Ответ есть: в 1917-м… «Матросы озверели и мучили ужасно офицеров. Я сам был свидетелем одного расстрела: привели трех мичманов, одного из них убили наповал, другому матрос выстрелил в лицо, тот остался без глаза и умолял добить, но матрос только смеялся и изредка колол его в живот. Третьему распороли живот и мучили, пока он не умер».

Или вот это: «Несколько большевиков избивали офицера чем попало: один колол его штыком, другой бил ружьем, третий поленом. Наконец офицер упал в изнеможении, и они, разъярившись как звери при виде крови, начали его топтать ногами».

«Помню жестокую расправу большевиков с офицерами Варнавинского полка в Новороссийске. Ночью офицерам привязали к ногам ядра и бросили с пристани в воду. Через некоторое время трупы начали всплывать и выбрасываться волнами на берег. После этого долгое время никто не покупал рыбы, так как стали в ней попадаться пальцы трупов».

Еще: «Я быстро подбежал к окну и увидел, как разъяренная толпа избивала старого полковника. Она сорвала с него погоны, кокарду и плевала в лицо. Я не мог больше смотреть на эти зверские лица. Через несколько часов долгого и мучительного ожидания я подошел к окну и увидел такую страшную картину, которую не забуду до смерти: этот старик-полковник лежал изрубленный на части. Таких много я видел случаев, но не в состоянии их описывать».

«Расстрелы у нас были в неделю три раза: в четверг, субботу и воскресенье. И утром, когда мы шли на базар продавать вещи, видели огромную полосу крови на мостовой, которую лизали собаки».

+ + +

«Кто снимет с меня кровь? Мне страшно по ночам»

Если мы когда-нибудь все-таки будем судить идеологию классового убийства, психологию насилия и партию палачей, то сочинения детей-эмигрантов должны быть на этом суде неопровержимым доказательством и беспощадным приговором. Уже тогда в детскую жизнь вторгались неведомые слова. Одно из них стало символом целой эпохи — «чрезвычайка».

«Дом доктора реквизировали под чрезвычайную комиссию, где расстреливали, а чтобы расстрелов не было слышно, играла музыка».

«Добровольцы забрали Киев, и дедушка со мной пошел в чрезвычайку. Там был вырыт колодезь для крови, на стенах висели волосы…» «Большевики ушли, в город вступили поляки. Начались раскопки. На другой день я пошел в чека. Она занимала дом и сад. Все дорожки сада были открыты, и там лежали обрезанные уши, скальпы, носы и другие части тела. На русском кладбище откопали трупы со связанными проволокой руками».

А вот этот отрывок я приведу полностью: «Пришли чекисты и стали выволакивать со двора ужасные посинелые трупы и на глазах у всех прохожих разрубать их на части, потом лопатами, как сор, бросать на воз, и весь этот мусор людских тел, эти окровавленные куски мяса были увезены равнодушными китайцами. Впечатление было потрясающее, из телеги сочилась кровь, сквозь доски глядели два застывших глаза отрубленной головы, из другой дыры торчала женская рука и при каждом толчке начинала махать кистью. На дворе после этой операции остались кусочки кожи, кровь, косточки. И все это какая-то женщина очень спокойно, взяв метлу, смела в одну кучу и унесла».

Если есть силы, читайте дальше. «Офицеры устроили в Ставрополе восстание, но оно было открыто, всех ожидала несомненная смерть, казни производили в юнкерском училище: вырывали ногти, отрезали уши, вырезали на коже погоны и лампасы».

Дети и война и дети на войне — самое нелепое, самое горестное сочетание несочетаемого. Ожидание смерти, гибель родных — удар в сердце. Но в школьных сочинениях есть признания пострашнее. Это признания детей-убийц.

«В августе 1919 года нам попались комиссары. Отряд наш на три четверти состоял из кадетов, студентов и гимназистов… Мы все стыдились идти расстреливать. Тогда наш командир бросил жребий, и мне из числа двенадцати выпало быть убийцей. Да, я участвовал в расстреле четырех комиссаров, а когда один недобитый стал мучиться, я выстрелил ему из карабина в висок. Помню еще, что вложил ему в рану палец и понюхал мозг. Потом меня мучили кошмары и чудилась кровь. Я навеки стал нервным, мне в темноте мерещатся глаза моего комиссара, а ведь прошло уже 4 года. Забылось многое… Но кто снимет с меня кровь? Мне страшно иногда по ночам».

У этого жуткого повествования есть свое начало, не оправдательное, но многое объясняющее. «Мы получили известие, что отец убит большевиками в одном из боев. Привезли труп отца. В этот же день большевики заняли город. Несколько пьяных матросов, с ног до головы увешанных оружием, бомбами и перевитых пулеметными лентами, ворвались в нашу квартиру с громкими криками и бранью: начался обыск. Все трещало, хрустело, звенело. Прижавшись к матери, дрожа всем телом, я с ужасом смотрел на пьяные, жестокие, злобные лица матросов. Даже иконы срывали эти богохульники, били их прикладами, топтали ногами. Добрались до комнаты, где лежало тело отца, окружили гроб, стали издеваться над телом. Мать и сестра стали умолять их не трогать мертвого. Но их мольбы еще более раздражали негодяев. Один из них ударил мать штыком в грудь, а сестру тут же расстреляли. Мой двоюродный брат, приехавший к нам в гости, попал на штык матроса. Матрос подбрасывал брата в воздух, как мячик, и ловил на штык… Матросы стали уходить. Один обернулся и, увидев меня, закричал: «А вот еще один!» Последовал удар прикладом по голове, и я упал без чувств. Очнувшись, услыхал чьи-то глухие стоны. Стонала мать. Через некоторое время она скончалась. Я почувствовал, что я остался один. Все близкое, родное, дорогое так безжалостно отобрали у меня. Хотелось плакать, но я не мог».

Еще один случай, вложивший винтовку в руки подростка. «Арестовали отца… Нам не дали даже попрощаться, сказав: «На том свете увидитесь». Пришли немцы… Отец вернулся. Опять большевики… Отец вновь попал в чрезвычайку, где заболел. Чтобы отец лег в больницу при тюрьме, нужно было сесть кому-нибудь из семьи на его место. Пришлось идти мне. Просидел две с половиной недели. За этот срок меня 4 раза пороли шомполами за то, что я не хотел называть Лейбу Троцкого благодетелем земли русской и не хотел отказаться от своего отца…

В полночь за нами пришли красноармейцы, с которыми была одна женщина. Построив по росту, они отвели нас в подвал. Раздев нас догола (среди нас были и женщины), они отобрали несколько офицеров и поставили к стенке. Прогремели выстрелы, раздались стоны. После чего женщина-комиссар передала женщин красноармейцам для потехи у нас же на глазах…»

Этот же мальчик написал в сочинении: «Я решил поступить в добровольческий отряд и поступил… С трепетом прижимал к плечу винтовку и радовался, когда видел, как «борец за свободу» со стоном, который мне казался музыкой, испускает дух».

+ + +

Наше богатство

В центре Москвы, в сердце страны лежит мумия человека, которому мы обязаны столькими бедами. «Народ, забывающий свое прошлое, обречен пережить его вновь…» Это о нас.

Поэтому давайте вспомним детей эмиграции и задумаемся над тем, какие просеки прорублены в генофонде нации.

«Утешаю себя мыслью, что когда-нибудь отомщу за Россию и за Государя, и за русских, и за мать, и за все, что мне так дорого. Как они глупы. Они хотели вырвать из людей то, что было в крови, в сердце».

«…Пришел солдат, и нас куда-то повели. На вопрос, что с нами сделают, он, гладя меня по голове, ответил: «Расстреляют». Нас привели во двор, где стояло несколько китайцев с ружьями. Я не чувствовала страха. Я видела маму, которая шептала: «Россия, Россия…», и папу, сжимавшего мамину руку».

«У меня ничего нет собственного, кроме сознания, что я русский человек. Любовь и вера в Россию — это все наше богатство. Если и это потеряем, то жизнь для нас будет бесцельной».

… 2400 детей и подростков, 6500 страниц свидетельских показаний о преступлениях против человечности. «Репрезентативная выборка» Истории, будет и ее приговор.

Прага — Москва

novayagazeta.ru
belrussia.ru

Воспоминания баронессы Марии Дмитриевны Врангель

1108Баронесса Мария Дмитриевна Врангель (до брака Дементьева-Майкова) родилась 18 апреля в 1858 года. Мать главнокомандующего Русской армией Петра Николаевича. В 1920 году бежала из Петрограда в Финляндию и позже переехала в Сербию. Умерла 18 ноября 1944 года в Брюсселе.

“Если бы каждый из нас, очевидцев эпохи большевизма, хоть бы один факт, им пережитый или ему достоверно известный об изуверствах большевиков, — занес бы на страницы печати, какой бы грандиозно-чудовищный памятник современным «героям», исчадиям ада, был бы оставлен потомству! Бежала я из Петрограда в конце октября 1920 г., стало быть, пережила там эпоху разгара расстрелов: после убийства Урицкого было расстреляно несчетное число лиц, преимущественно офицеров, хотя Урицкий был убит евреем, ничего общего с офицерской средой не имевшим. Затем настали бесконечные кронштадтские расстрелы, далее — уничтожение целого ряда выдающихся деятелей кадетской партии, объявленных вне закона. Расстрелы без всякого предъявления обвинения Великих Князей: Павла Александровича, Николая и Георгия Михайловичей, Дмитрия Константиновича. Расстрелы после убийства Володарского и т. д. — несть числа. Людей расстреливали, как воробьев. До этого томили в тюрьмах и истязали. Всё это совершалось на почве политического и классового изуверства. Воздух, насыщенный кровавыми миазмами, отравил и огрубил душу и сердце простого, полудикого русского человека, по существу, несомненно, добродушного и, как казалось до сих пор, богобоязненного. Нижеследующий мой рассказ — яркая иллюстрация чудовищного озверения человека в дни большевизма. Этот характерный эпизод — трагический расстрел, при потрясающей обстановке, нашего племянника, барона Г.М. Врангеля.

Барон Георгий Михайлович Врангель, владелец большого имения Торосово близ станции Волосово Балтийской ж.д., в двух половиной часах от Петрограда, — жил в деревне безвыездно. Он был удивительно добродушный, безобидный человек, политикой не занимался. Образцовый семьянин, увлекался молочным хозяйством. Был любим крестьянами. В дни подхода красных войск к Ямбургу по пути то и дело этделялись небольшие отрядики, расползались по деревням и, етобы потешиться, грабили и убивали помещиков. Однажды в зимнюю ночь, очень морозную, один из таких этрядиков пробрался в Торосовский парк и через террасу ворвался в дом, выбив окна. Перепуганная семья, состоявшая из семидесятилетней старухи-матери, племянника, его жены и четверых детей мал-мала меньше, бросилась, в чем были, в комнату, где уцелели стекла, и заперлась на замок. А буйная ватага носилась по дому и подвергала грабежу и разрушению всё, что было под рукой: взламывала ящики, содержимым наполняла карманы, вязала в узлы. Висевшим по стенам изображениям предков зачем-то повыкололи глаза. Разбивали в мелкие куски Севрский фарфор. Прекрасную мебель XVIII столетия превращали прикладами ружей в щепы. Рояль разбили вдребезги. Когда уничтожать ничего не осталось, хватились хозяев. Наткнулись на запертую дверь. Бросились разбивать уцелевшие окна. Как ураган влетели в комнату, где, полумертвые от перепуга, сидели, прижавшись друг к другу, несчастные родители и дети. Красноармейцы крикнули: «А где же мерзавец этот?» — и, увидев племянника, вытащили его, поставили к стенке, прицелились и, несмотря на отчаянные крики жены и матери и плач детей, выстрелили, но промахнулись, раздробив лишь руку, которая повисла, как плеть, выстрелили вторично и убили его наповал. Старуха-мать, бросившаяся к сыну, тут же свалилась без чувств. Оторвали жену племянника от детей, выгнали на мороз, объявили ей, что может идти на все четыре стороны, детей не дадут. «А кто посмеет ее взять в хату, — крикнул главарь, -хату спалим». Тут же стоявшая дворня и любопытствующие безмолвствовали. Дети, старшему — семь лет, младшему — один год, как затравленные зверьки, забились в угол и, как рассказывала мне мать, сами себе зажимали рот ручонками, чтобы не кричать. Их вытащили из комнаты и, что бы за потеху придумали с ними — не знаю, но только староста, старик, живший в доме 45 лет, бросился в ноги разбойникам и стал молить отдать детей ему. «Ну что ж, коль охота, — бери щенят к себе», — смилостивились они. Заикнулся было старик: «Нельзя ли, мол, позвать священника». — «Тащи, тащи, шута горохового, — крикнули они. — Здесь деревьев много, пусть попляшет на первом суку…» «А хоронить мы будем сами. Барону и честь баронская», -объявили они… и швырнули покойника на балкон, совсем обнажив его. Несчастная жена его всю ночь провела в лесу, под деревом. Старик-староста хоть успел ей сунуть теплый платок, чтобы на лютом морозе укрыться немного. Как стало светать, она поплелась в женский монастырь, расположенный вблизи. Там монахини отогрели и накормили ее. Прожив у них три дня, она решила пойти справиться о детях, а также хотела узнать, где похоронен ее муж. На заре, крадучись, она пробралась к старосте. От него узнала, что тело до сих пор не похоронено, валяется на террасе, но, по-видимому, сегодня что-то будет, так как с вечера понаехала целая ватага. Племянница моя умолила старика дать ей возможность хоть одним глазком взглянуть, что будут творить с ей дорогим трупом. Старик дал ей теплую кофту своей старухи, голову она закутала в теплый платок и замешалась в толпу любопытствующих. Долго пришлось ждать, пока это отребье рода человеческого изволило проснуться. И вот, один за одним, повыползала разбойничья ватага на террасу. Втащили ящик, наскоро сколоченный из досок. С прибаутками и хохотом подняли закоченелый труп, поставили его; двое для поддержки подхватили его под руки. Так как, вероятно, широко застывшие глаза смущали их, один подошел и проткнул чем-то покойнику глаза. В полуоткрытый рот вставили окурок. Всё это сопровождалось диким хохотом и цинич-ными остротами. Затем раздалась команда, все схватились за руки и в сатанинском экстазе, распевая садистские песни, изуверы кружились и плясали вокруг трупа, как исступленные. Были ли они пьяны с утра или зверство опьянило их — не знаю. Намаялись. Раздалась команда: «Вали, вали его». Так как ящик оказался коротковат, они с гиком стали труп туда забивать прикладами, как тушу. Новый окрик: «Становись в очередь». Распорядитель подошел и плюнул. «Барону — баронская честь», — гаркнул он. То же проделали за ним остальные. На этом «церемониал» был закончен. «Церемониймейстер» обратился к глазеющим: «Эй, кто хочет, тащи эту падаль в помойную яму», — и с грохотом и улюлюканьем, со всего размаха, по ступеням террасы скатили ящик в сад. Подошел старик-староста, за ним, цепляясь, детишки, втащил ящик на приготовленные им розвальни. Усыпал ящик еловыми ветвями… Взял годовалого на руки, других посадил подле ящика и пошел хоронить поруганного… Выражение лица рассказывавшей мне это жены его, без единой слезинки, неописуемо и незабываемо… Этот рассказ подтвердил мне и дополнил старший брат покойного, вскоре последовавший за ним. Спустя два месяца он был призван для регистрации. Вступить в красную армию отказался и, как контрреволюционер, был расстрелян. Злоключения несчастной женщины с расстрелом мужа не кончились. Выгнанная из имения, с четырьмя детьми, она перебралась в Петроград. И вот, неся усиленную физическую работу, стоя в хвостах, живя с детишками впроголодь, изнемогая от холода, она влачила свои печальные дни. Я никогда не забуду, как однажды она навестила меня. Зеленая, изможденная, унизанная детьми: один на одной руке, другой на другой и два держались за платье. Старший, семилетний мальчик, обожал отца. От нервного потрясения, плохого питания он таял с каждым днем и, наконец, заболел дезинтерией. Лечить его дома и питать — средств не было, и несчастная мать, заручившись содействием знакомого доктора, поместила ребенка в больницу. Положение его было очень серьезное. Высокая температура вконец изнурила его хилое тельце. Мальчик метался, в бреду неустанно призывал отца. Несмотря на самое внимательное отношение врача, он, видимо, угасал. Как-то раз, придя в сознание, мальчик, увидев плачущую мать, сказал: «Мамочка, милая, не плачь, я к Боженьке приду, там папочку увижу». И вот однажды вечером, во время обхода доктора, в присутствии сиделки доктор с сердечным участием сказал матери: « Мне больно Вас огорчить. Положение ребенка безнадежно, он едва ли доживет до утра». Молча пожала она его руку. Доктор ушел. Несчастная мать припала к ребенку, осыпая его поцелуями. Как вдруг над ухом ее раздался резкий, вульгарный окрик сиделки: «Ну, будет, будет лизаться!» — и она, схватив ребенка за ноги, потянула его. Ребенок вздрогнул, он еще дышал, держал мать за руку. На встревоженный вопрос потрясенной горем матери: «Бога ради, оставьте, что вы хотите делать с ним?» Сиделка грубо крикнула: «Да нешто не слышала, доктор сказал, что ему крышка, сейчас ноги протянет. Что место-то занимать, чего тут возжаться? Новой дохлятины понатащили во сколько, местов больше нет». И, несмотря на отчаянные мольбы матери, вырвала ребенка из ее рук и потащила в мертвецкую. Мать бросилась за ней. Добежав, она увидела потрясающую картину… В комнате лежали горы обнаженных трупов, которые, за недостатком перевозочных средств и гробов, ждали очереди быть похороненными. Среди них было много уже разложившихся, воздух стоял смрадный. Отыскав своего ребенка, она взяла его в свои объятия… По счастью, через полчаса он умер. Подобными иллюстрациями, рисующими злосчастное существование обывателей нашей Страдалицы-Родины, можно бы наполнить целые тома. Конечно, каждый из нас знает, что террор — это только один из острых шипов тернового венца нашей Отчизны”. “Люди-Звери”.

Опубликовано: “Русская летопись”, Париж.
Издание “Русского очага” в Париже, кн. 6, 1924, стр. 161-166.

belrussia.ru
rpczmoskva.org.ru

В.В. Зеньковский. Коммунистический переворот глазами детей

"12 декабря 1923 г. во всех классах (Русской) гимназии (созданной в Чехии, для детей белых воинов и эмигрантов — Ред.) было предложено учащимся написать "Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию". Для исполнения этой работы было дано 2 часа, почему большинство её не закончило... Каждый писал, что хотел. По происхождению своему учащиеся оказались принадлежащими к самым разным слоям. Среди них очень много казаков, особенно донцов, есть уроженцы столиц, Киева, Одессы, Кавказа, Крыма, Сибири и т.п. Остальные всеми правдами и неправдами пробрались позже. Авторам от 6 до 22-х лет. Одна треть из них девочки.

— Я скоро увидел, как рубят людей. Папа сказал мне: "Пойдем, Марк, ты слишком мал, чтобы это видеть". — Жизнь как-то сразу у нас покачнулась, и всё покатилось по наклонной плоскости... — Скоро начала литься русская кровь, мои близкие умирали без стона, без проклятий и жалоб. — Я уцелел только один из всей семьи. (Стр. 11)

"Я так узнала революцию. В маленький домик бросили бомбу. Я побежала туда. Всё осыпалось. В углу лежала женщина. Рядом её сын с оторванными ногами. Я сразу сообразила, что нужно делать, т.к. увлекалась скаутизмом. Я послала маленького брата за извозчиком, перевязала раненых, как могла... Самое ужасное в революции — раненые. Их никогда не кормили. Приходилось нам, детям, собирать им деньги на хлеб. "

— Всё стало бесплатно и ничего не было. — Пришел комиссар, хлопнул себя плеткой по сапогу, и сказал: "Чтобы вас не было в три дня". Так у нас и не стало дома. — А нас семь раз выгоняли из квартир. — У нас было очень много вещей, и их нужно было переносить самим. Я была тогда очень маленькой и обрадовалась, когда большевики всё отобрали... — Жили мы тогда в поисках хлеба... — Торговал я тогда на базаре. Стоишь, ноги замёрзли, есть хочется до тошноты, но делать нечего. — Когда и вторая сестра заболела тифом, пошел я продавать газеты. Нужно было кормиться...

— Нашего отца расстреляли, брата убили, зять сам застрелился. — Оба брата мои погибли. — Мать, брата и сестру убили. — Отца убили, мать замучили голодом... Дядю увели, потом нашли в одной из ям, их там было много. (Стр. 14) — Умер папа от тифа, и стали мы есть гнилую картошку. — Моего дядю убили, как однофамильца, сами так и сказали. (Стр. 15)

— Я поняла, что такое революция, когда убили моего милого папу. — Было нас семь человек, а остался я один. — Папа был расстрелян за то, что он был доктор. — Умер папа от брюшного тифа, в больницу не пустили, и стала наша семья пропадать. — Отца расстреляли, потому что были близко от города какие-то войска. — У нас дедушка и бабушка умерли от голода, а дядя сошел с ума. — За этот год я потерял отца и мать...

— Брата четыре раза водили на расстрел попугать, а он и умер от воспаления мозга... — Мы полгода питались крапивой и какими-то кореньями. — У нас было, как и всюду, повелительное: "Открой!", грабительские обыски, болезни, голод, расстрелы. — Было очень тяжело. Мама из красивой, блестящей, всегда нарядной, сделалась очень маленькой и очень доброй. Я полюбил её ещё больше.

— Видел я в 11 лет и расстрелы, и повешения, утопление и даже колесование. — Все наши реалисты погибли. Домой не вернулся никто. Убили и моего брата... — За эти годы я так привык к смерти, что теперь она не производит на меня никакого впечатления. — Я ходил в тюрьму, просил не резать папу, а зарезать меня. Они меня прогнали. — Приходил доктор, и, указывая на мою маму, спрашивал: "Ещё не умерла?" Я лежал рядом и слушал это каждый день, утром и вечером.

— Я видел горы раненых, три дня умиравших на льду. — Моего папу посадили в подвал с водой. Спать там было нельзя. Все стояли на ногах. В это время умерла мама, а вскоре и папа умер...

— Его родители скрывались. Голод заставил послать сына за хлебом. Он был узнан и арестован. Его мучили неделю: резали кожу, выбивали зубы, жгли веки папиросами, требуя выдать отца. Он выдержал всё, не проронив ни слова. Через месяц был найден его невероятно обезображенный труп. Все дети нашего города ходили смотреть... (Стр. 16)

Чека помещалось в доме моих родителей. Когда большевиков прогнали, я обошла неузнаваемые комнаты моего родного дома. Я читала надписи раcстрелянных, сделанные в последние минуты. Нашла вырванную у кого-то челюсть, теплый чулочек грудного ребенка, девичью косу с куском мяса. Самое страшное оказалось в наших сараях. Все они доверху были набиты растерзанными трупами. На стене погреба кто-то выцарапал последние слова: "Господи, прости..." (Стр. 16-17)
— Днём нас убивали, а под покровом ночи предавали земле. Только она принимала всех. Уходили и чистые и грязные, и белые, и красные, успокаивая навсегда свои молодые, но рано состарившиеся сердца. Души их шли к Престолу Господнему. Он всех рассудит... (Стр. 17)

— Надо мной смеялись, что я вырос под пулемётным огнем. Стреляли, по правде, у нас почти каждый день. (Стр. 21) — Я бродил один и видел, как в одном селе на 80-тилетнего священника надели седло и катались на нём. Затем ему выкололи глаза и, наконец, убили. — Наконец я и сам попал в Чека. Расстреливали у нас ночью по 10 человек. Мы с братом знали, что скоро и наша очередь, и решили бежать. Условились по свистку рассыпаться в разные стороны. Ждать пришлось недолго. Ночью вывели и повели. Мы ничего, смеёмся, шутим, свернули с дороги в лес. Мы и виду не подаём. Велели остановиться. Кто-то свистнул, и мы все разбежались. Одного ранили, и мы слышали, как добивают. Девять спаслось. Голодать пришлось долго. Я целый месяц просидел в тёмном подвале...

"Воспоминания 500 русских детей", ред. проф. В. В. Зеньковского, Прага, 1924 год

belrussia.ru

2 июня с.г. соратники МО РОНА почтят память жертв трагедии под Лиенцем.

44481188_4552901392 июня с.г. соратники Московского отдела РОНА проведут мероприятие памяти героев антибольшевицкого сопротивления (а также их жен и детей), выданных большевикам под Лиенцем (1 июня 1945 года). Заявки на участие принимаются по телефону: 89154528201, e-mail: stmvl@yandex.ru, а также через администраторов наших групп в социальных сетях.

«…Обманом, предательски английские военные заманили 35 тысяч казаков с жёнами и детьми, 2.200 офицеров, среди них генералов П. Н. Краснова, С. Н. Краснова, Доманова, Тихацкого, Головко, Силкина, Тарасенко, Васильева, Султан Келеч Гирея, а также Гельмута фон Паннвица, командовавшего русским казачьим корпусом, в настоящую ловушку в Альпах, в районе Лиенца. Никто тогда не знал о секретной договорённости Сталина с союзниками о том, что все русские - противники большевизма, особенно те, что взяли в руки оружие - должны быть выданы Совдепии для мести на расправу. Казаки верили офицерам королевской армии Великобритании. Сначала, 28 мая 1945 года, всех офицеров пригласили якобы на совещание к маршалу Александеру. Те, поверив, поехали. По дороге их окружили английские танки и тут же всех передали советским… 29 мая англичане объявили лагерю казаков, что они могут вернуться на родину. В лагере появились чёрные флаги и транспаранты с надписями: «Лучше смерть, чем возвращение в Советский Союз». Первого июня с утра перед бараками на открытом помосте казачьи священники служили Божественную литургию. Появились англичане с грузовиками и танками и потребовали, чтобы все садились в грузовики. Никто не двинулся с места. Служба продолжалась, люди стали петь заупокойные молитвы по себе, священники подняли кресты. Тогда английские солдаты бросились на безоружных казаков, избивая их прикладами винтовок, а иной раз протыкая штыками. Началась свалка. Опрокинулся помост и на земь упала, пролившись, чаша с уже пресуществлёнными Святыми Дарами!.. Кое-кому удавалось вырваться из кольца окружения. Казачки взбегали на мост через реку Драву и бросали в воду своих грудных детей, бросаясь туда же и сами. Некоторые казаки застрелили своих жён и детей, а потом – себя. В течение 1 и 2 июня 1945 года всех оставшихся в живых силой всё-таки вывезли и выдали красным…» (прот. Лев Лебедев. “Черно-белый крест…”).

Пресс-служба МО РОНА, 30.05.13г.