January 2nd, 2012

Австралийских евреев напугали висящей свиной головой.

В канун христианских праздников неизвестные подвесили голову свиньи у входа в жилой комплекс в Сиднее, в котором проживают преимущественно религиозные евреи, сообщает «Агентство еврейских новостей».

Иудеи вызвали полицию и городские службы, но, ни те, ни другие «не спешили выполнять свои обязанности». Глава отдела безопасности еврейской общины сообщил журналистам, что это далеко не первая акции «вандализма» в густонаселенном еврейском квартале.

«В целом, отношения между еврейскими жителями и представителями других вероисповеданий здесь вполне дружеские и доброжелательные, но существует какая-то маргинальная антисемитская группа, которая старается уязвить и оскорбить еврейских соседей, и мы должны их остановить», - заявил он.

Rusimperia.Info

Валерия Пришвина. Воспоминания о Михаиле Александровиче Новоселове.

Много замечательных русских людей прошло и забыто в эти годы ломки и переустройства России. Личность и жизнь Михаила Александровича Новоселова заслуживает большего, чем мои неумелые попытки хоть что-нибудь оставить о нем для памяти будущих людей…

Михаилу Александровичу не было тогда и 60 лет, но из-за седой бороды, а главное из-за собственной моей юности я его сразу отнесла к старикам. На свежем лице светились мыслью и весельем голубые глаза. Юмор не изменял «дяденьке» (так его звала вся Москва) в самые тяжелые минуты жизни. Если бы мне поставили задачу найти человека, ярко выражающего русский характер, я бы без колебания указала на Михаила Александровича. Был он широко сложен, но благодаря воздержанной жизни легок и подвижен. От природы он был одарен большой физической силой и в молодости славился в Туле как кулачный боец, о чем любил с задором рассказывать.


В его существе разлита была гармония физической и нравственной одаренности, без тени болезни и надрыва. Шла ему любовь его к цветам, к природе, красивым вещам, которые он не приобретал, не хранил, но умел ими любоваться. Не забуду его детскую радость по поводу особенной жилетки из старинного тисненого бархата, подаренной ему в дни его нищенских скитаний…

Около Михаила Александровича все оживлялось, молодело, дышало благожелательством и бодростью, как будто в своей бесприютной, нищей и зависимой ото всех жизни он все-таки был ее господином и повелителем.

Девушки, которых я встречала около Михаила Александровича, были как на подбор красивы, и это не вызывало удивления; казалось, жизнь и должна была расцветать около «дяденьки». Такой была и сероглазая красавица с ярким румянцем и соболиными бровями - боярышня, сошедшая с картины Кустодиева, М. А. Вик¬торова, которую я встретила в первые же дни знакомства у Михаила Александровича. В годы, предшествовавшие революции, она помогала «дяденьке» в составлении популярных книг по святоотеческой литературе и церковным вопросам, она была дочерью московского священника и сама - знаток всего церковного. Знаю, что при Сталине она попала в лагеря и там приняла тайный постриг.

Вспоминаю. Едем мы с Михаилом Александровичем за город в женский монастырь Екатерининская пустынь под Москвой на храмовый праздник - это начало декабря. Только что стала первая нарядная зима. Со станции идем заснеженной дорогой, и Михаил Александрович учит меня «японскому шагу» - приему плавного и в то же время быстрого передвижения. Мы всю дорогу играем в это шаг и смеемся, как дети.

Тем же вечером прекрасно, отрешенно от суеты светится его лицо, когда мы становимся с ним на «келейную» молитву в маленьком номере монастырской гостиницы. Мы любили совершать это «правило» в немногие счастливые наши совместные утра и вечера.

Толстой недаром заметил Михаила Александровича еще ребенком: юношей Михаил Александрович сам пришел к Толстому и отдался его делу. Он ринулся со всей активностью своей натуры в практическое осуществление толстовских идей: устройство столовых для голодающих и организацию толстовских колоний - осуществление самого быта по принятому на веру учению. Таким он оставался всегда - делом подтверждающим свою веру и, когда понадобилось, не пожалевшим отдать за это и самую жизнь. Однако его духовный голод не был насыщен толстовством. Он говорил мне впоследствии, что Толстой столь же гениален в прозрениях о душевной жизни человека, сколь ограничен в области духа. Какие-то страницы Шопенгауэра стронули Михаила Александровича с места и помогли развязать путы рассудочности. Немного поколебавшись в сторону протестантизма, он вошел в православие, узнал его глубокую жизнь, которая скрыта от всех бытовой и государственной церковностью, и стал в силу своего общественного темперамента апостолом православия.

Верность до крайности полюбившейся идее и тут толкнула его на крайний «ангельский» путь. Побыв, однако, послушником в одном из московских монастырей, он скоро понял, что это не его путь. И, действительно, при острой своей наблюдательности, ироничности ума, он не вынес бы того требования крайней простоты и отрешенности от всего «человеческого», которые необходимы монаху на его трудном пути личного внутреннего перерождения. Михаил Александрович был слишком жизнедеятелен. И он смиренно вернулся в покинутую им было жизнь, снял послушнический подрясник и занялся делом составления и издания религиозно-философской библиотеки для широкого народа. Темы его изданий не ограничивались одними узко церковными вопросами, но сводились к православию, как «столпу и утверждению истины». Маленькие книжки в розовой обложке имели широкое хождение в народе.

В его доме Ковригиной, что у храма Христа Спасителя, кипела и ладилась работа при небольшом числе помощников. Двери были открыты для всех, здесь можно было встретить всю православную Россию - от странника-мужика и студента-богоискателя до знаменитого литератора или профессора Московского университета.

Много лет спустя, в годы моей жизни с Михаилом Михайловичем Пришвиным, литературный критик Николай Николаевич Замошкин принес нам однажды книгу В. В. Розанова «Опавшие листья», на которой мы прочли дарственную надпись: «Дорогому Михаилу Александровичу Новоселову, собирающему душистые травы на ниве церковной и преобразующему их в корм для нашей интеллигенции. С уважением, памятью и любовью В. В. Розанов». Замошкин помогал распродавать библиотеку семье своего умершего или арестованного друга. Он не знал Новоселова, не знал и того, кому он принес эту книгу.

Сила и страсть борца, которая в юности, по-видимому, проявлялась в кулачных уличных боях, сохранялась в Михаиле Александровиче всю жизнь и прилагалась им к тому делу, которому он был предан. Так, незадолго до падения Распутина Михаил Александрович подготовил совместно с Великой княгиней - монахиней Елизаветой Федоровной, сестрой царицы, книгу, разоблачавшую Распутина и его губительную для России деятельность. Книга была уже им отпечатана, но лежала еще на складе, когда о ней узнали власти, о чем и было доложено государю. Нравственный авторитет Михаила Александровича был так велик, что ему было предложено под честное слово самому сжечь тираж: на этом условии дело предавалось забвению.

Михаил Александрович снискал себе не только всеобщее уважение, но и любовь. За аскетическую жизнь, проводимую в мирской обстановке, за светлый характер и, я думаю, за весь его светлый облик Михаила Александровича называли в Москве «белым старцем».

Наша дружба выросла быстро, незаметно для обоих, с какой-то легкой равноправностью и свободой. И теперь, когда я мысленно возвращаюсь к годам общения с Новоселовым, я неизменно вхожу в полосу света, чувствую благоухание иного воздуха, которым довелось мне так согласно и так недолго с ним дышать. В этом свете и в этом воздухе мы забывали о разности возраста, пола, обо всех утомительных условностях человеческого бытия.

…<Во время первой беседы с Новоселовым я> сначала слушала, молчала и не открывалась. А Новоселов говорил сам и не расспрашивал меня ни о чем. Тогда мне захотелось рассказать ему о прошлом - это оказалось легко. Он особенно близко к сердцу принял мой рассказ о матери, о горе ее и возрождении и о нашей выросшей с нею дружбе после смерти отца. Я не побоялась даже коснуться в рассказе болезненного воспоминания о разговоре с отцом на кладбище незадолго до его гибели.

Михаил Александрович указал мне на большой портрет своей матери, висевший над его постелью. Она умерла незадолго перед нашим знакомством.

- Я любил ее всю жизнь, и по ночам, уже взрослым, уже стариком, плакал от мысли о неминуемой ее кончине. И я стал просить о силах пережить это будущее горе. Когда она скончалась, я почувствовал не только покой, но великую радость, которую могу сравнить только с радостью на Светлое Христово Воскресенье. Вас прошу, всех прошу: поминайте иногда рабу Божью Капитолину!

Я сидела на диване, а он ходил передо мной по комнате, иногда останавливался и обмывал меня взглядом голубых глаз из-под очков. Из этих глаз на тебя струился поток сочувствия. Он говорил мне, помню, о том, что Церковь Христова существует и сейчас, что она жива, она - не остаток ушедшей безвозвратно истории, что в храмах живет благодать, а не искусство, оставшееся от былой веры. Эта жизнь Благодати или Святого Духа разлита невидимо в человечестве. Она мелькает повсюду, то в отдельном поступке, то в слове, то просто в улыбке человека или в прикосновении его руки. Она сочится как родник среди несчастий человеческой жизни.

- Господь обещал и не отнял у мира своего обетования, - сказал он.
Про себя Новоселов сказал, что воочию увидал святость в недрах православия и после того отдал ему душу…

- Вот что, - сказал он мне на прощанье в то первое наше свиданье, - садитесь-ка завтра на поезд и поезжайте в Зосимову пустынь - это по Ярославской дороге мужской монастырь. Там игумен Герман, великий молитвенник, и мой духовник. Там живет в затворе о. Алексей, он человек благодатный. К нему я вас и посылаю. И да поможет вам Господь…

Я увидала в руках у Михаила Александровича большой медный крест, настолько древний, что вся резьба по металлу на нем стерлась от прикосновений рук и губ. Впоследствии он говорил мне, что крест этот - великая святыня.

- Поезжайте, дохните благодатью, убедитесь, что она не оставила людей, - сказал мне Михаил Александрович на прощанье. Но я и так уже знала, что отныне в мире не покинута. В то первое свиданье я видела ростки обновления, чувствовала благоухание иного воздуха, хотя передо мной был человек, которого я впоследствии узнала ближе и в его силе, и в его слабости. Но именно через него в то первое свиданье мне блеснул Свет, и я об этом свидетельствую…

… И если мне суждено досказать до конца свою жизнь, я еще приведу не один пример этого сияния, увиденного мною через человека. И пусть меня спросит строгий читатель: «Видала ли ты в своей жизни несомненный духовный Свет?» Богословы называют его Светом Фаворским, Светом Софийным - я не смею касаться этих слов, но на вопрос: «Видала ли ты в жизни этот Свет?» - «Да, видала!» - отвечу я.

<1925 год>

В тот год я особенно сблизилась с Михаилом Александровичем Новоселовым. Сближение это росло легко, радостно, непринужденно. Нам не было нужды, что я была молодой девушкой, а он стариком; что жизнь наша была далеко нелегкая в те годы; что трагическое завершение этой жизни уже ждало Михаила Александровича, да и всех нас, у порога. Михаил Александрович вступал тогда на последнюю ступень, за которой его ждала безвестная и бесславная гибель. Еще в первый год нашего знакомства я увидала поразивший меня сон. Я никогда не была суеверной и всегда отсекала всякую легковесную «мистику», все попытки произвольного толкования непонятных для нас явлений жизни. Так приняла я и этот сон, но все же рассказала о нем «дяденьке». Сон был следующий: я увидала Михаила Александровича озабоченным, в монашеском облачении, с обыкновенной дворницкой метлой в руках, которой он выметал за порог сор. Выслушав мой рассказ, Михаил Александрович стал очень серьезным, удивленно посмотрел на меня и сказал: «А ведь ты у нас сновидица! Твой сон - со смыслом». И он впервые рассказал мне, чем он занят. Оказывается, он боролся с «Живой церковью», этим новым движением, начавшимся после революции внутри церковного общества. Вождем этого движения был священник из интеллигентов, по фамилии Введенский, который пытался «обновить», модернизировать православие.

Михаил Александрович, почитаемый в различных кругах православных людей, рассылал доступно изложенные послания к мирянам и духовенству, которые переписывались и распространялись добровольцами в разных концах России. Но деятельность эта, конечно, ему не прошла даром: в самые свободные от репрессий месяцы в начале нэпа к Михаилу Александровичу явились с ордером на арест, вероятно, по проискам тех же «живцов», с которыми он боролся. Михаил Александрович ушел черным ходом и с тех пор в течение шести лет жил в Москве, не сняв даже выдающей его бороды, жил он у разных друзей, то там, то тут, как птица, и не прекращал борьбы за чистоту возлюбленного им православия. Иногда по делам он уезжал в другие города, где у него были единомышленники, и тогда я получала от него ежедневно письма. Я не сохранила эти драгоценные письма. Это случилось по разным причинам, но отчасти и оттого, что по молодости казалось: жизнь впереди, там будет расцвет нашей деятельности и наших отношений, а не здесь - в переходном настоящем.

Я мало общалась тогда с людьми, жила в мире идей и сосредоточена была на своих личных переживаниях, общественный уклон деятельности Михаила Александровича меня не привлекал, но я любила этого человека и любовалась им. Много таких прекрасных людей довелось мне узнать через Михаила Александровича, все они погибли в конце 20-х и в 30-х годах. О каждом из них можно было бы написать особое «житие». Через Михаила Александровича я ощутила веяние вселенской стихии православия, именно в нем впервые почуяла действие Духа Святого, «который веет, где хочет», перебегает по отдельным людям языками пламени, вспыхивает то здесь, то там, уравнивает всех и соединяет в то единое целое, что и есть Церковь Христова в существе своем.

Мне запомнились слова одной самоотверженной женщины, Клавдии Владимировны Назаровой, у которой часто находил приют в те беспримерные годы Михаил Александрович, и которая с улыбкой иногда говорила мне: «Одна надежда - красавцами, как блоха в шкуре медведя».

«Сейчас такое время, - сказал мне однажды Михаил Александрович, - когда праведность человека пред Богом определяется не столько его личным поведением, грехами или добродетелью, сколько его верностью в вере - в верности церковному сознанию, решимостью стоять в этой верности до смерти и мученичества». И тогда же прочел мне рассказ из сборника сказаний о жизни древних подвижников, который я с тех пор ни разу не слыхала. Это был рассказ об одном монахе, которого укоряли во многих грехах, испытывая его смирение, и который кротко принимал все обвинения, хотя и не был виноват. Но когда его обвинили в принадлежности к ереси, то есть в измене самой Истине, он решительно и гневно отвел это обвинение и сказал: «Не совершал я этого и не приму на себя этой лжи!» И присутствовавший при том мудрый старец рассудил, что монах проявил истинное смирение, потому что отстаивал не праведность свою, а любовь.

Я иногда спрашиваю себя, что же осталось мне от Новоселова на вечную память? Пожалуй, то, что он сам собою каждый день доказывал не книжное, а реальное существование Церкви Святых.

<1927 год>

Это был второй сон, за который Михаил Александрович опять назвал меня «сновидицей». Он отнесся к нему очень серьезно, и мы расстались, не в силах сбросить с себя о нем воспоминание. Я не берусь сейчас решать вопрос о значении снов, об их происхождении. Я расскажу лишь тот свой сон, ничего не изменив в его содержании.

Дверь отворилась, и вошел Михаил Александрович, нарядный, торжественный. Он был в роскошной шубе с бобрами, в такой же высокой шапке, как древний боярин или патриарх. От него исходило сияние: это блестел свежий, еще не растаявший снег, покрывавший обильно его голову и плечи. Снежинки, как россыпь алмазов, сверкали на темном меху. Михаил Александрович сбросил верхнюю одежду. Теперь на нем был подрясник и священническая епитрахиль. Не говоря ни слова, он жестом подозвал меня к себе. Я подошла и низко наклонила голову. Он положил на нее епитрахиль, и я почувствовала усилие его руки, которым он все ниже и ниже нагибал мою голову. Он меня повел, и я шла, накрытая епитрахилью, согнувшись и ничего не видя перед собой. Мне было очень трудно идти, но я ни о чем не спрашивала и терпела. Все совершалось в полном молчании. Наконец, я увидела, что мы подошли к престолу: антиминс, покрывавший его, был на уровне моей опущенной головы. По четырем его краям я видела зашитые в ткань частицы от останков святых мучеников. Они шли длинным сплошным рядом, подобно драгоценному орнаменту, по краям престола. Михаил Александрович, все не снимая епитрахили, нажатием руки заставлял меня прикладываться к этим мощам. Я медленно обошла весь четырехгранный плат, по очереди прикасаясь губами к останкам святого и, как я помнила, близкого мне человека. Так обошла я весь престол и остановилась. Рука, лежавшая на моей голове, поднялась вместе с епитрахилью. Я выпрямилась и стояла теперь перед Михаилом Александровичем, который смотрел на меня со спокойным и довольным лицом и говорил мне: «А теперь, наконец-то, я буду заниматься тем, что желал всю жизнь: творить непрестанную молитву».

Таков был сон, исполнившийся вскоре во всем внутреннем своем значении: в нем не оказалось ничего не значащего и не сбывшегося до малейших символических деталей.

… Я теряла самых близких друзей, как будто медленно обходя престол, прикладываясь к останкам святых и чувствуя на голове тяжелую, ведущую меня руку. Сон мой осуществлялся.

М. А. Новоселов был приговорен к длительному одиночному заключению, которое он отбывал в Суздальском и Ярославском изоляторах, и которое оказалось для него пожизненным. Там он, я думаю, мог, во исполнение сна, предаваться непрестанной молитве. Старушки, посылавшие ему передачи, потеряли его след во время Отечественной войны. Посылки стали возвращаться обратно без объяснений: по-видимому, молитва Михаила Александровича Новоселова на земле была окончена.

Только однажды получили о нем живое свидетельство: к старушкам пришел освободившийся из заключения и высылавшийся на родину незнакомый турок. Он выполнял данное Новоселову обещание - передать от него благословение и благодарность. Турок встретил Михаила Александровича в тюремной больнице, где тот обратил его в христианство. Он говорил о Михаиле Александровиче, как о святом.

Пришвина В. Д. Невидимый град. М., 2002. С. 373-375, 193-200, 259-261, 349-350, 424-425.

Cправка:
Новосёлов Михаил Александрович (1864-1938), православный мыслитель. Жил в Москве, в 1902-17 издавал серию книг «Религиозно-философская библиотека», вокруг Новосёлова сложился «Кружок ищущих христианского просвещения». В 1921 принял монашеский постриг с именем Марк, с 1923 епископ; не принял декларацию митрополита Сергия (1926) и стал деятельным членом «катакомбной церкви». Арестован в 1928. Расстрелян.

rpczmoskva.org.ru

Ростовский суд встал на сторону ингушского убийцы.

В Ростве-на-Дону 30 декабря суд приговорил к трем годам лишения свободы Хазбулата Мархиева - подсудимого по громкому делу об убийстве ростовского студента Максима Сычева, сообщает РИА «Новости». Фактически, суд встал на сторону ингушского убийцы, назначив ему столько легкое наказание, тогда как русских людей по аналогичным уголовным делам сажают на 10-15-20 лет тюрьмы.

Напомним, что вечером 22 ноября прошлого года студент из Ингушетии Мархиев недалеко от общежития Ростовского государственного строительного университета применил к студенту этого вуза Сычеву борцовский прием, от которого молодой человек упал, ударившись головой о землю. В этот же день он был доставлен в медицинское учреждение, где скончался.

История получила большой резонанс. Спустя приблизительно две недели после гибели студента у общежития университета прошел митинг его памяти, который перерос в массовое шествие по центральной улице города. Только вскоре после этого Мархиев был арестован.

Срок лишения свободы подсудимый должен будет провести в колонии общего режима. При этом суд учел то время, которое Мархиев провел в следственном изоляторе под арестом (с 11 декабря 2010 года).

Уголовное дело было возбуждено по статье об умышленном причинении тяжкого вреда здоровью, повлекшем по неосторожности смерть потерпевшего. Максимальное наказание за это преступление - 15 лет заключения.

На первом судебном заседании в середине августа Мархиев лишь частично признал вину. Мотивом преступления был отказ Сычева выполнять за Мархиева и других студентов-ингушей их учебные задания.

Rusimperia.Info

Доренко: Медведева освистали во время записи поздравления.

Во время записи новогоднего поздравления президента РФ Дмитрия Медведева отдыхающие с проплывающего мимо теплохода "Рэдиссон" свистели и кричали антиправительственные лозунги, сообщил источник в Федеральной службе охраны (ФСО) Сергею Доренко. Об этом журналист рассказал в эфире радиостанции "РСН".

По словам Доренко, в ночь с 28 на 29 декабря на Патриаршем мосту возле Храма Христа Спасителя в Москве записывали новогоднее поздравление президента. "В этой связи ФСО и ряд других служб обеспечивали живописный пейзаж: например, перекрыли движение на Большом Каменном мосту", — цитирует Доренко свой источник в ФСО.


Было перекрыто движение, убрана территория. Когда приготовления к записи почти подошли к концу, к Патриаршему мосту подошел теплоход-ресторан "Рэдиссон", где проходила корпоративная вечеринка. Участники вечеринки начали выкрикивать антиправительственные лозунги. ФСО попыталась связаться с бортом теплохода, но безуспешно. Тогда, по словам источника Доренко, были подключены МВД и МЧС. К теплоходу отправили катер "Хивус-6", чтобы загрузить туда боевую бригаду для штурма теплохода. В момент, когда боевая бригада загружалась на катер, теплоход "Рэдиссон" набрал ход и ушел с места происшествия.

Слова Доренко подтвердил один из дозвонившихся в эфир.

dpni.org